Закон о юрисдикции религиозных судов создает маршрут в обход демократии | Моше Нестельбаум
Утверждение закона, принятого во втором и третьем чтениях, является не только секторальной победой ультраортодоксальных партий. Это создание маршрута в обход демократии, дающего легитимацию параллельной судебной системе, действующей по древним кодам.
Закон о юрисдикции религиозных судов (арбитраж) создает маршрут в обход демократии, легитимизируя параллельную судебную систему, действующую по древним кодам. Под демократическим прикрытием свободы выбора Кнессет состряпал юридический гибрид — мощную систему религиозного арбитража, характерную для Средневековья. Это театр абсурда, в котором раввины получили полномочия, несоразмерные их статусу. Утверждение этого закона, принятого во втором и третьем чтениях, — не просто секторальная победа ультраортодоксальных партий, а создание параллельной судебной системы в обход демократических институтов.
Претензия представить закон как расширение закона об арбитраже — искусно продуманный блеф. В обычном гражданском арбитраже решение нуждается в утверждении судом, чтобы его можно было привести в исполнение. Суд проверяет, не было ли в деле существенных дефектов, был ли процесс справедливым и не противоречит ли он общественному порядку. Согласно новому закону, соглашение, достигнутое в ходе арбитража в раввинатских и шариатских судах, не нуждается в судебном утверждении и приравнивается к судебному решению во всех отношениях.
В принципе, закон странным образом позволяет раввинатскому суду действовать в двух ипостасях: как религиозная судебная инстанция по вопросам брака и развода и как частный арбитр по имущественным делам. Чтобы суд мог рассматривать имущественные споры, закон обязывает стороны подписать арбитражное соглашение, в котором они прямо заявляют, что принимают полномочия суда рассматривать их дело и выносить по нему решение.
Это хроника принуждения под маской согласия. Депутат Кнессета Симха Ротман может строить из себя наивного на трибуне, рассуждая о «свободе выбора двух взрослых людей». Однако в израильской реальности «согласие» в закрытых общинах или в неравноправных отношениях — фикция. Когда внутри ультраортодоксальной общины оказывается социальное давление, отказ судиться в раввинатском суде может привести к бойкоту, а значит, выбор не является по-настоящему свободным.
Новый закон бросает более слабые стороны — женщин, работников или владельцев малого бизнеса — на произвол системы, которая не признает принципы современного права, а руководствуется правилами «Шулхан Арух». Закон претендует на защиту «существенных прав» посредством списка исключений, таких как закон о равноправии женщин и закон о типовых договорах, но это пустое обещание. Судьи (даяны), специализирующиеся на Галахе, не разбираются в тонкостях современного трудового или корпоративного права. Неясно, как судья, верящий в юридическую неполноценность женщины, сможет применять закон о равноправии.
Этот механизм создает «автономные острова» религиозного права внутри гражданского пространства, где израильское право превращается в рекомендацию. Тот факт, что законодатели не потрудились разрешить внутреннее противоречие в формулировке закона между статусом суда как «арбитра» и его полномочиями как «судьи», свидетельствует о глубоком пренебрежении к государственному порядку. Это закон, сшитый наспех, чтобы удовлетворить коалиционных партнеров, без учета долгосрочных последствий для социальной структуры.
Израиль превращается в государство с двумя системами законов для двух народов: одна система — просвещенная, прозрачная и подлежащая судебному надзору, а вторая черпает свои полномочия с небес, используя при этом исполнительную ветвь власти государства.
