Когда ты накладываешь ему еду, что ты имеешь в виду

В 2011 году на странице вопросов и ответов на официальном сайте Академии иврита был опубликован ответ на вопрос: «Можно ли наливать (למזוג — наливать/накладывать) еду?». К ответу была приложена иллюстрация руки, высыпающей цельные фрукты из кувшина, и иллюстрация, резюмирующая: еда не является жидкостью, и её не наливают — еду кладут, подают или дают.

Я не знаю, что произошло у вас в тот день, когда был опубликован этот ответ: у нас же не произошло ничего. Мы продолжили накладывать рыбу в канун субботы, и, по всей видимости, в миллионах других домов также не были особо впечатлены и продолжили накладывать хамин, ошплау (плов), кубе и шакшуку — острую.

На первый взгляд, речь идет об укоренившейся ошибке, подобно другим ошибкам, с которыми общество живет в относительном мире, и, за исключением лингвистических манифестов, которые время от времени появляются на просторах сети, нам вообще не следовало бы обращаться к этой теме. Но с годами выясняется — в обратном парафразе Фрейда — что накладывание еды — это никогда не просто накладывание. Накладывание еды вызывает неразумные эмоции как со стороны тех, кто подает рис, так и со стороны тех, кто его накладывает (с фасолью сверху, в красном и остром соусе).

Следует сказать очевидное: корень этой ошибки кроется в языках, на которых говорили выходцы из стран Востока и Магриба, в которых глаголы, используемые для наливания жидкостей, в разговорных диалектах применяются также для описания подачи твердой пищи. Накладывание еды — это семантическое расширение, возникающее в результате буквального перевода с арабского языка, а также из-за того, что большая часть еды, которую накладывали на языке оригинала, представляла собой тушеные блюда, приготовленные в тажинах или больших горшках, и подача которых в индивидуальную посуду сопровождалась наливанием соуса или супа — в случае с кускусом. То есть в использовании глагола «наливать» (למזוג) была определенная логика.

«Но ведь наливание — это только для жидкостей», — возразят придирчивые, и на это следует сказать — не совсем так. Слово «мизуг» (מזיגה — наливание/смешивание) происходит от слова «слияние» (מיזוג), и оно использовалось для описания действия по разбавлению вина водой в те дни, когда вино было густым и его необходимо было разбавлять, чтобы оно было пригодно для питья. Если так, то наливание жидкостей — это тоже, по сути, семантическое расширение, так зачем же дискриминировать? Можно использовать обе формы! Можно было бы ограничиться этим объяснением, если бы речь шла о лингвистическом вопросе. Однако бесчисленные сетевые баталии раскрывают другую истину: это не лингвистический вопрос, а взрывоопасный культурный вопрос.

Чем сильнее противники этого выражения будут обострять дискуссию и называть своих соседей «неграмотными» или «косноязычными», тем сильнее накладывающие еду будут придерживаться обычая своих матерей и настаивать на том, чтобы накладывать шницели даже в могиле. Вскоре из кастрюли выйдет и тот самый скрытый демон — это не просто культурный вопрос, а культурный вопрос общинного характера.

Еврейский писатель, лауреат Нобелевской премии Элиас Канетти, выходец из еврейской семьи сефардского происхождения, отправился в 1954 году в путешествие по Марокко, по следам которого была написана книга «Голоса Марракеша». Вопреки ожиданиям, Канетти не попал в ориенталистскую ловушку тех дней и сумел описать Магриб во всей его заслуженной сложности.

В главе «Рынки» появляется наблюдение, раскрывающее нечто фундаментальное о марокканской культуре в частности и о восточной культуре в целом: «Все кожаные изделия, которые есть на этом рынке... предлагаются к продаже как бы все сразу. В этой демонстрации кроется много гордости. Показывают то, что умеют производить, но также показывают, как много этого есть». Канетти говорит не о гордости в смысле хвастовства, а о сознании изобилия. Марокканский рынок осыпает посетителей из чувства щедрости. Каждый, кто заходил в восточный дом в канун праздника или субботы, знает это: изобилие всегда будет несоразмерно количеству обедающих или вместимости их желудков.

Накладывание (מזיגה) относится не к агрегатному состоянию пищи, а к щедрому сердцу того, кто накладывает. Поскольку термин «наливание/накладывание» (מזיגה) связан с семантическим полем жидкостей, он несет в себе нечто от распространения в пространстве, характерного для жидкости. Накладывание пищи свидетельствует об изобилии дарения. Те, кто накладывает еду, не просто кладут конкретную еду на конкретную тарелку — они осыпают своих гостей любовью через это действие так, как обычная подача еды никогда не сможет передать.

Поэтому это не ошибка — это поэтическое языковое действие, своего рода песня о любви.